Расколотый родитель. Фрустрация как сепарационный феномен

Доклад на Межрегиональной конференции ЕКПП в Самаре «Особенности процесса сепарации детей в современном мире: психоаналитический взгляд»
Болычева Наталья
Культуролог, аналитически ориентированный психолог,
МОСКВА
В последнее время в психолого-педагогической среде и в сфере общественного внимания оказывается явление инфантилизации подростков: слабая волевая сфера, отсутствие чётких представлений о границах, смешение полоролевой идентичности и т. д.
В этом докладе мне хотелось бы описать некоторые особенности протекания сепарационных процессов у детей и подростков в современных условиях, а также отметить ряд тенденций, которые затрудняют процесс сепарации, вступая в конфликт с самим её принципом.

В психоаналитической традиции нет единого взгляда на сепарацию с чётким её определением и возрастной локализацией. Сепарация определяется в литературе и как отделение одного человека от другого, и как процесс дифференциации Эго и объекта.

Под сепарацией может подразумеваться, например, преждевременная травматичная разлука с матерью в раннем возрасте
(Боулби, Спитц), или процесс сепарации-индивидуации, как её описывает Маргарет Малер
. Она говорит:

Маргарет Малер:
венгерский и американский врач-психиатр, специализировалась на психическом развитии и психопатологии у детей.
«Прежде всего, мы используем термин сепарация, или отделенность, для обозначения интрапсихического достижения чувства отделенности от матери и посредством этого от всего мира как такового... Такое чувство отдельности постепенно приводит к ясным интрапсихическим репрезентациям себя как отличного от репрезентаций объектного мира» [1].
Малер относит этот процесс к возрасту 5—36 месяцев, хотя и отмечает, что «Как любой внутрипсихический процесс, сепарация-индивидуация оказывает влияние на весь жизненный цикл целиком. Она никогда не заканчивается, и в новых жизненных фазах можно увидеть действующие от­голоски самых ранних процессов» [1].
В фокусе моего внимания лежит сепарация как принцип развития, а также кризис подросткового возраста как заключительный этап сепарации. Таким важнейшим атрибутам сепарации, как разделение субъекта и объекта и формирование зрелой психической структуры сопутствуют:
1
способность к интегрированию полярных содержаний
2
способность к деидеализации объектов без их обесценивания
3
способность выдерживать фрустрацию, не расщепляя и не расщепляясь
Итак, разные авторы, говоря о сепарации, выделяют различные периоды развития ребёнка.
Концепция первичного нарциссизма (Фрейд, Анна Фрейд, Фэйберн, Малер, Кохут, Винникотт и др.) говорит о состоянии неразделённости субъекта и объекта, из которого ребёнок выходит уже в первый год жизни, в дальнейшем переживая следующие ступени дифференциации. Так, по Фрейду, отделение ребёнка от матери (а потом и от обоих родителей) совершается на разных стадиях психосексуального развития, в соответствии с основным конфликтом каждой.

Зигмунд Фрейд и другие психоаналитики
«...Фрейд пытается объяснять различные значения сепарации в соответствии с важными фазами развития, выделяя сепарацию рождения, отлучения от груди, утраты фекалий на прегенитальной стадии...» (Кинодо Ж-М) [2].

Каждая фаза психосексуального развития, с точки зрения Фрейда, может разрешаться неблагополучным образом с формированием фиксации в том случае, если произошла чрезмерная фрустрация или, напротив, избыточное удовлетворение тех психических потребностей, которые ей соответствуют. Так, например, оральная фиксация может происходить как от недостаточной удовлетворенности младенцем от вскармливания его матерью и пребывания в слиянии с ней, так и от чрезмерного удовлетворения его желания. То же касается анальной симптоматики, происходящей, по Фрейду, как вследствие чрезмерной строгости при приучении к туалету, так и вследствие попустительства со стороны родителей.

Дональд Винникот, психоаналитик, писатель

В концепции Винникота, сфокусированной на процессах раннего возраста, первоначально «достаточно хорошая мать» полностью адаптирована к потребностям младенца, настроена на него, составляя вместе с ним своего рода психическое единство «мать-дитя». И если не удовлетворены основные потребности ребёнка, а мать не может полноценно исполнять функции контейнера и возвращать ребёнку его переживания как формирующийся образ себя, то, разумеется, это препятствует его психическому росту, а иногда и просто физическому благополучию.
Но со временем мать отходит от состояния полной адаптации, допуская переживание ребёнком фрустрации. Это даёт импульс к проявлению агрессии и воображаемому уничтожению материнского объекта ребёнком.
Гневное уничтожение сменяется репарацией объекта, а мать остается с ребёнком, доказывая тем самым свою устойчивость и реальность. Если же фрустрация сведена к минимуму, у ребёнка поддерживается иллюзия всемогущества, а «идеальный объект» не становится реальным.
С точки зрения Мелани Кляйн, также обращенной к раннему возрасту, предполагается, что переживание фрустраций вызывается в младенце инстинктом к смерти и тревогой, запускаемой самим травматичным процессом рождения. Собственная тревога и агрессия проецируется младенцем на мать (первоначально представленную как частичный объект – грудь) и заставляет его расщеплять её образ на плохой и хороший, одновременно и удовлетворяя свою агрессию, и добиваясь того, чтоб оставить себе хорошую (удовлетворяющую инстинкт к жизни).
«Желание неограниченного, беспредельного удовлетворения, наряду с тревогой преследования, вносят свой вклад в то, что младенец ощущает существование как «идеальной», так и опасной, пожирающей груди, каждая из которых обособлена в психике ребёнка. Эти два аспекта материнской груди интроецируются и формируют ядро Супер-Эго. Расщепление, всемогущество, идеализация, отрицание и контроль над внешними и внутренними объектами на этой стадии доминируют» (Кляйн М.) [3].

Мелани Кляйн, психоаналитик

Впервые в теории Кляйн ребёнок осознает мать как целостный объект при переходе от параноидально-шизоидной фазы к депрессивной фазе, объединяющей полюса. Этому сопутствует динамика от агрессии к объекту – к переживанию вины и восстановлению разрушенного объекта. Кляйн считает эти процессы первой манифестацией Эдипова комплекса с формированием примитивного Супер-Эго. Именно поэтому переход от параноидно-шизоидной фазы к депрессивной, равно как и разрешение депрессивной фазы, можно рассматривать в терминах сепарации.

«Его отношение как ко внутреннему, так и к внешнему миру совершенствуется одновременно; взаимная зависимость между этими отношениями подразумевает изменения в процессах интроекции и проекции, которые являются существенными факторами ослабления тревоги преследования и депрессивной тревоги. Все это приводит к возрастанию способности Эго ассимилировать Супер-Эго, и таким образом к росту силы Эго» (Кляйн М.) [3].

Кляйн также отмечала, что предпочитает употреблять в отношении параноидно-шизоидной и депрессивной фаз термин «позиция», подразумевая то, что процессы, характерные для них, не заканчиваются с младенчеством, но актуализируются при прохождении каждого кризиса в детские годы, а в некоторых случаях, и в дальнейшем.

Франсуаза Дольто, психоаналитик

Француаза Дольто в качестве первой сепарации указывает сам факт рождения и травму отделения от внутриутробного единства. Ребёнок переживает не только расставание с материнским телом, но и буквальным образом сепарируется от части себя самого – плаценты, его питающей.

Представляя развитие ребёнка как ступенчатое развитие либидо, Дольто вводит понятие «бессознательного образа тела», который возникает на каждой стадии развития: от внутриутробного образа тела к оральному образу тела, анальному, Эдипову и т. д.
Переход от одной стадии к другой носит кризисный характер и сопровождается значимым переживанием фрустрации. Дольто вводит понятие «символопорождающей кастрации» как «фрустрации гедонических возможностей», с помощью которой происходит переход от одного образа тела («характера мысли») к другому.

Это означает, например, что оральный образ тела, ориентированный на процесс поглощения и слияние с матерью, должен трансформироваться. Отнятие от груди становится символической кастрацией, в которой ребёнок теряет раннее чувство единства с матерью и образ себя как части единства. Но, расставаясь с оральным образом тела, ребёнок получает свободу заявлять о себе речью, переориентируясь с поглощения на говорение.

Анальный образ тела включает в себя свободно перемещающегося, умеющего ходить ребёнка. И это тоже выход из слияния с матерью, в ходе которого он, кроме свободы, приобретает и первые навыки-обязанности – например, обучается контролю над процессом дефекации.

Фаллическая фаза с её задачами формирования полоролевой идентичности тоже включает в себя утрату. «Утрачивается» один из полов, но зато обретается более осмысленное представление о себе как о мальчике или девочке. В Эдиповом конфликте, к которому прежде всего относят страх кастрации, ребёнок лишается иллюзии всемогущества и своего равенства взрослым, но приобретает своего рода внутренний ориентир к тому, как стать взрослым в будущем.

Итак, символообразующая кастрация, по Дольто, обозначает кризис, переживаемый ребёнком на каждой стадии развития, сопровождающийся ограничением желания и фрустрацией в связи с этим. Эта фрустрация рассматривается как позитивный принцип развития, мотивирующий к возрастным изменениям.
Маргарет Малер, рассматривавшая сепарацию в контексте раннего развития, выделяла три последовательные фазы – фазу нормального аутизма, фазу симбиоза и фазу сепарации-индивидуации, разделяя последнюю на четыре подфазы. Малер подчеркивала двойную природу процесса сепарации как процесса развития:

«Для этой фазы развития... характерны два отдельных, но переплетающихся направления: одно называется сепарацией, ведущей к внутрипсихическому осознанию отделенности, а другое состоит в индивидуации, ведущей к приобретению отдельной и уникальной индивидуальности» [1].

Процессы эти происходят параллельно, по мере того, как пройдя первую аутическую фазу первичного нарциссизма, а затем симбиотическую фазу слияния с матерью в рамках «общей границы», ребёнок становится готов к первичной дифференциации. На протяжении всех её подфаз (дифференциация, практика, воссоединение, консолидация объекта) мать удовлетворяет изменяющиеся потребности ребёнка – как тягу к самостоятельному исследованию окружающего мира, так и необходимость в ней как в опоре, которая становится актуальней по мере расширения представлений о мире и роста сепарационной тревоги. Но одной из таких потребностей, в особенности, на подфазе консолидации объектов является и переживание фрустрации (от периодического отсутствия матери). Такая фрустрация мотивирует ребёнка к самостоятельному регулированию эмоциональных переживаний и поддержанию внутренней устойчивости за счёт постоянства внутреннего объекта.
Значимым этапом формирования образа «Я» является Эдипов период, в котором сепарационная проблематика разворачивается уже не в диаде, а в триаде. В норме предполагается, что в результате конфликта (содержащего в себе сильную тревогу в связи со страхом кастрации и агрессию по отношению к отцу-сопернику, а также сильные либидонозные чувства к матери) ребёнок-мальчик смиряется с тем, что его желание обладать матерью невозможно удовлетворить, а настоящую пару матери составляет отец (и наоборот, в случае девочки). Ребёнок перестает посягать на место рядом с желаемым объектом и инкорпорирует образ второго родителя как образец, подкрепляя развитие Супер-Эго. В этот период так же важен баланс удовлетворения-фрустрации со стороны родителей по отношению к ребёнку.

«Оптимальный баланс между нарциссическим угнетением и достаточным для развития нарциссическим удовлетворением находится где-то между полным эдиповым отпором и полной эдиповой победой. Даже самый любящий родитель должен разочаровывать ребёнка, потому что желания ребенка намного превосходят реальные возможности...» (Тайсон-Тайсон) [4].

Интернализация конфликта и родительских фигур ведет к разрешению Эдипова конфликта, с формированием более сложного и целостного образа: отцовского, материнского, своего собственного и т. д. От амбивалентного смешения ролей и аффектов через регрессивное расщепление ребенок приходит к способности интегрировать разные части опыта. Инкорпорация образа родителя своего пола способствует укреплению полоролевой идентичности (без инвертированности), устойчивого Супер-Эго, и в целом, структуры психического аппарата. Важно, что Супер-Эго имеет не только контролирующую, но и поддерживающую роль.

«В качестве составной части успешного установления константности либидинозного объекта ребёнок интернализирует – наряду с карающими функциями родителей – эти функции заботы, покровительства и любви и с ними идентифицируется... Поэтому успешная консолидация Супер-Эго является важнейшим потенциальным источником душевного благополучия; она позволяет ребёнку все меньше зависеть от внешних источников «нарциссической подпитки» и предоставляет возможность избегать разочарования и фрустрации, поощряя его жить в соответствии с интернализированными нормами и идеалами» (Тайсон-Тайсон) [4].

Все эти сепарационные конфликты предыдущих фаз актуализируются вновь в подростковом сепарационном кризисе.

«Второй период сепарации-индивидуации, основным содержанием которого является порождение автономной и уникальной личности с отказом от детских идентификаций с родителями, в психоанализе относят на ранний подростковый возраст» (Фусу М.Н.) [5].

Здесь вновь вступает в силу амбивалентность чувств по отношению к родителям, их внутренним образам, и шире – по отношению к принципам, которые они представляют. Если раньше сепарация происходила в диаде и триаде, то теперь это ещё и социокультурный межпоколенческий конфликт. Активизируется защита расщеплением с вытеснением позитивных сторон родительских репрезентаций и реальных родителей. Внутренний конфликт воспринимается как внешний. Это коррелирует с потребностью снять либидинозные и властные характеристики родительских объектов. Родители, их требования, которые становятся более жёсткими, воспринимаются как теневые фигуры, плохие объекты, которые подлежат символическому уничтожению, так же, как это происходило в фантазиях более раннего возраста. Их задача как реальных родителей – выдерживать атаку ребёнка, проявляя устойчивость и не разрушаясь, и в то же время давая «поверхность» для сопротивления, т. е. не регрессируя на более ранние стадии отношений с ребенком. Ребёнок должен выйти из этого конфликта с деидеализированным и более реалистичным образом родителей и самого себя.

Однако этот процесс включает и внутреннее ощущение пустоты, дезинтегрированности, переживаемой подростком. Он обращается к группе ровесников как к собирательному образу Супер-Эго.

«Отказавшись от родителей (или их интернализированных репрезентаций) как либидинозных и авторитетных объектов, подросток может почувствовать себя одиноким, несчастным и брошенным. Это душевное состояние Анна Фрейд назвала «потерей внутреннего объекта» (1958). Чтобы справиться с этими чувствами, ребёнок перемещает свои эмоциональные связи, а также функции Супер-Эго на группу и замещает идентификации с родителями идентификациями с сильным идеализированным групповым лидером» (Тайссон-Тайссон) [4].

Дальнейшее развитие конфликта должно привести к частичному восстановлению родительских репрезентаций: Супер-Эго становится собирательным и более гибким, в то время как образы родителей и самого себя более реалистичными.
Эпигенетическая теория психосоциального развития Эриксона в период детства и отрочества по существу включает те же стадии, которые выделяет Фрейд, добавляя деление на подфазы и подчёркивая не биологический, инстинктивный, а социальный характер переживаемых ребёнком конфликтов.

Эриксон особенно отмечает тот момент, что переход от стадии к стадии носит не поступательный, а кризисный характер. Кризис рассматривается им как потенциальный источник необходимой трансформации.
«Каждая последующая стадия, таким образом, есть потенциальный кризис вследствие радикального изменения перспективы. Слово «кризис» здесь употребляется в контексте представлений о развитии для того, чтобы выделить не угрозу катастрофы, а момент изменения, критический период повышенной уязвимости и возросших потенций и, вследствие этого, онтогенетический источник возможного формирования хорошей или плохой приспособляемости» (Эриксон Э.) [6].

Эрик Хомбургер Эриксон,
психолог в сфере психологии развития, психоаналитик


«Основной этап, на котором происходит процесс сепарации-индивидуации, – второй этап развития личности по Эриксону: мышечно-анальная стадия, задачей которого является приобретение таких качеств, как автономия или стыд и сомнения... В этот период у ребёнка развивается самостоятельность на основе развития его моторных и психических способностей» (Фусу М. Н.) [5].

Сепарационные процессы этой фазы Эриксон символически связывает с контролем над импульсами анальной зоны, который даёт представление о границах Я и субъектно-объектных отношениях:

«Вклад анальной зоны в экспрессию упрямой настойчивости конфликтного импульса больше, чем вклад всех других зон, потому что, во-первых, это модельная зона для двух противоположных модусов, которые должны превратиться в альтернативные, а именно задержание и освобождение от чего-то... Тогда данная стадия в целом превращается в борьбу за автономию. Потому что, как только ребёнок начинает более твёрдо стоять на ногах, он научается также описывать свой мир как "я" и "ты", "мне" и "моё"...» (Эриксон Э.) [6].

Следующий этап сепарации Эриксон относит уже к возрасту 12–18 лет, пятой стадии психосоциального развития – «чувства идентичности против путаницы ролей». Он связывает кризис этого этапа с сепарационными процессами анальной стадии:

«Стадия автономии, безусловно, заслуживает особого внимания, так как именно в ней «вытанцовывается» первая эмансипация от матери. Есть клинические основания ... полагать, что отрочество, уходя прочь от всей детской жизни, от привычного окружения, во многом повторяет эту первую эмансипацию» (Эриксон Э.) [6].

В этот период влияние родителей на протекание кризиса уже не является прямым, а опосредовано психической структурой личности подростка. Иными словами, воздействие родителей на более ранних стадиях, способствующее или не способствующее процессам развития Эго, отражается в нынешнем успешном или неуспешном поиске идентичности.

Подростку необходимо отстоять свою автономию, построить устойчивое чувство идентичности из комбинации выполняемых им ролей, а с другой стороны – отказаться и дистанцироваться от их части. Он также переживает новое чувство «Я», сталкиваясь с задачей вступать в близкие отношения. Интимность-дистанцированность – один из аспектов сепарации на данном этапе.

В последние десятилетия в нашей стране существенно трансформировались культурные нормы в отношении взглядов на воспитание и представления о ребенке вообще. Общий принцип большей гуманизации воспитания в русле общеевропейских тенденций формирует родителей, склонных к «либеральному» стилю воспитания. Родители моего поколения прекрасно знают, чем чревата недостача в удовлетворении потребностей ребенка; страх быть «недостаточно хорошей матерью» становится навязчивым и культивируется в родительских сообществах. Формально это выражается в том, что матери кормят грудью по требованию гораздо дольше имевшихся прежде культурным норм, дети позже отправляются в детский сад, позже начинают спать самостоятельно, менее подвержены физической и эмоциональной агрессии со стороны взрослых и т. д.
В «Психоаналитических теориях развития» Тайссон-Тайссон пишут о подобных тенденциях в контексте нарциссических желаний родителей:

«...на фоне подчеркнутого внимания к эмпатии в настоящее время часто мало внимания уделяется тому, как тонкости отношений родителя и ребёнка воздействуют на процесс психической структуризации у последнего. То, что принято рассматривать как эмпатию, может на деле представлять собой компенсацию матерью своих собственных запретных желаний посредством попустительства желаниям ребёнка... мать боится, что выставление требований может дать выход её собственной агрессивности, и тогда она идёт на уступку при первом же признаке сопротивления со стороны ребёнка. Непоследовательность в требованиях и наказаниях откладывает интернализацию конфликта; вместо того, чтобы достичь внутреннего компромисса в попытке уступить объекту (и позже – интроекту), ребёнок поддерживает фантазию собственного всемогущества и направляет усилия в сторону манипулирования объектом, надеясь на исполнение всех своих желаний» [4].

Я бы сказала, что в новой культурной норме родители делают всё, чтобы избавить ребёнка от возможной фрустрации и избавиться от неё самим. На разных этапах развития это может выражаться по-разному.

Окончательный выход из оральной фазы может затягиваться до 3–4, а то и 5 лет. Мать предполагает, что ребёнок должен сам отказаться от груди, то есть делегирует ему функцию родителя – определять границы, в данном случае, временные, но также это влияет на межличностные границы (мать и дитя продолжают находиться в слиянии), и внутриличностные (смешение Эго и репрезентаций объекта). Тенденция к удовлетворению без ограничения стимулирует поддержание чувства всемогущества, характерного для раннего возраста.

Могут изменяться границы и особенности протекания конфликта анальной фазы (либо использование подгузников затягивается, либо у ребёнка вырабатывается рефлекс при раннем (до года) «высаживании» – то есть нет опыта «быть мокрым»). Здесь переживание фрустрации связано с ощущением границы между Эго и внешним миром; максимальное сглаживание этого переживания может нарушать и чувство автономии, связанное с разрешением анального конфликта.

На развитие фаллической стадии влияет и длительное кормление, и пребывание ребёнка в родительской постели, которые препятствуют выходу из диады и стимулируют ребёнка к неверному пониманию своей роли в триаде, с соответствующими затруднениями протекания Эдипова конфликта.

Латентная фаза с её вкладом в дальнейшее развитие Супер-Эго также может искажаться в том случае, если снята необходимость социализации (поступление в школу). «В процессе развития Супер-Эго также воспринимает влияние тех людей, которые заступили на место родителей – воспитателей, учителей, объектов преклонения. Как правило, оно всё дальше удаляется от первоначальных родительских фигур, становясь, так сказать, безличней» (Фрейд З.) [7].

Если же родительские фигуры продолжают главенствовать, не позволяя проявиться «внешним» авторитетным фигурам, это может нарушать течение генитальной фазы, в частности, изменять процесс снятия либидонозности и властных полномочий с родительских образов.

Что касается самих родителей, стремящихся всецело удовлетворить нужды своих детей, то для меня здесь возникает образ расколотого родителя. Я подразумеваю в данном случае не объект, разделенный на плохую и хорошую части, но само состояние родителя.

Сознательно он придерживается новых норм, читает популярных психологов и боится ювенальной юстиции, а бессознательно он погружен в ту культуру, в которой физическое наказание и строгость к ребенку были частью воспитания. Это касается и его собственной детской истории, и культурной почвы, на которой мы выросли и продолжаем растить детей – я говорю о художественной литературе, фильмах, народном фольклоре и, прежде всего, волшебных сказках. Выдающийся культуролог Мирча Элиаде говорит о сказках, как о той хранилищнице образов, которые воздействуют на нас, связывая многие поколения на глубинном уровне, и связываясь в то же время с представлениями традиционной культуры об инициации как принципе сепарации.

Мирча Элиаде, культуролог, писатель

Коротко, сказка как культурный образец включает в себя подростковую инициацию как ядро сюжета. Это означает, что на бессознательном уровне процесс сепарации прочно связан с мотивом испытаний, представляемых как смерть и возрождение неофита. Для того, чтобы появился взрослый, ребёнок должен умереть; инфантильная структура личности должна быть разрушена. Посредством ритуала выстраивается новая структура, включающая элементы нового опыта. «Посвящение обычно включает тройное Откровение: священного, смерти и сексуальности. Все три вида опыта у ребёнка отсутствуют; посвящённый узнает о них, принимает их и включает в структуру своей новой личности» [8].
Таким образом, фрустрация – необходимый элемент инициации. В сказке инициационные испытания актуализируются с помощью отрицательных персонажей, жестоких по отношению к юному герою, задающих невыполнимые задания, отправляющих в опасные путешествия, вступающих в битву с ним, и т. д., или же слабосильных, умирающих, не способных обеспечивать безопасность. И те, и другие – продукты расщепления образов родительских фигур. Не вдаваясь в дальнейшие подробности, можно все-таки отметить, что сказочный образец подразумевает некое базисное, культуральное, и в большей степени бессознательное представление о необходимости фрустрации, как залоге взросления.

Это представление антагонистично современной культурной норме с запретом на агрессию по отношению к ребёнку и с акцентом на удовлетворение потребностей. Современные взрослые боятся своей агрессии по отношению к детям, избегают её, но при этом продолжают шутить про «волшебный пендель» и постить картинки из старого «Крокодила» на тему ремня. Родители впервые в истории боятся травмировать детей не только физически, но и психически, поэтому эмоциональные срывы переживаются ими тяжело, в том числе, с расколом и вытеснением своего собственного негативного родительского образа.

Он неприемлем, поэтому может проецироваться вовне, поддерживая страшный образ и без того небезопасной для ребёнка реальности большого города. В такой ситуации фигура учителя, с традиционно уважаемым статусом, подвергается сомнению, равно, как и вся школьная система обучения-воспитания, которая соответствует более древним институтам, связанным с инициацией.

Если в девяностые-двухтысячные годы в крупных городах существовала популярная тенденция к выбору частных или специализированных школ, то последние десять-пятнадцать лет связываются с тем, что всё чаще выбор «передовых родителей» делается в пользу семейного обучения и создания школ силами самих родителей.

Общеобразовательная школа представляется как институт подавления ребёнка, препятствующий развитию. Фрустрация в учебном процессе понимается не как необходимая его часть, но как безусловное зло. Проблемы общеобразовательной школы, скандалы вокруг уважаемых специализированных школ, само представление о школе, находящееся в процессе изменения, привлекает все большее количество родителей из крупных городов создать безопасную и развивающую учебную среду самим. Это приводит к тому, что жизнь современных родителей в большей степени, чем прежде, центрирована на интересах ребёнка и процессах, связанных с воспитанием и обучением. Погружённость в родительскую среду, от которой ребёнок постепенно отходил, начиная школьное обучение и переориентируясь на авторитетные фигуры вне дома, в такой ситуации сохраняется гораздо дольше. Тем самым в том числе задерживается развитие Супер-Эго, с его «обезличиванием» и снятием прямой зависимости от родительских фигур.

В то же время избегающий своей агрессии родитель не дает ребёнку почвы, от которой можно оттолкнуться, проявляя сопротивление, не задает прочных границ, которые нельзя нарушать, то есть препятствует росту ребёнка и возрастной сепарации.

Настоящие или вымышленные опасности нынешнего времени, как например, «группы смерти» в социальной сети «Вконтакте», и широкий общественный резонанс в связи с этим, усугубляют ситуацию. Психологи и педагоги в телешоу и соцсетях сообщают родителям, что ни одна группа смерти не повлияет на ребёнка, если всё в порядке в семье, если родители близки с ребёнком. И настоятельно рекомендуют: «Будьте вместе со своим ребёнком! Будьте ближе! Он должен вам доверять, чтобы можно было говорить обо всем!»

Но подростковая норма не предполагает такой близости. Это период максимального отдаления, пробы себя отдельно от родителей, их вкусов и норм, больше того, попыток противостояния этим нормам. По существу, родителям предлагается вернуть свои отношения с ребёнком в состояние слияния первых лет жизни ребёнка.
Но я хотела бы указать на парадокс уже перечисленных мной текущих культурных тенденций в области воспитания:

С одной стороны, пространство детства с возможностью невыхода из диады и триады расширяется. Такие дети оберегаемы родителями от сурового внешнего мира, от сопротивления среды и от агрессивных импульсов самих родителей. Процессы их обучения-развития всё в большей мере индивидуализируются и чаще движимы мотивацией и желаниями самого ребёнка, чем внешними требованиями; это прекрасно, но в отношении темы доклада это означает, что принцип удовольствия превалирует над принципом реальности.

С другой стороны ребёнок с более раннего возраста стимулируется к тому, чтобы самому определять границы и принимать решения: до какого времени он будет брать грудь, с какого момента ходить на горшок, когда именно он покинет родительскую постель. В условиях достаточных материальных ресурсов ребёнок выбирает также пищу, одежду и другие товары, занятия и виды деятельности. Производители предлагают рекламный контент, обращённый напрямую к детям как к потребителям.

К этому присовокупляется общая для европейской современной культуры тенденция к ранней сексуализации, наблюдаемая, например, в сведении к минимуму специфически детской одежды (девочки и мальчики практически с младенчества одеваются в ту же самую одежду «секси», что носят и взрослые), в использовании косметики, в том, что на популярных шоу дети поют отнюдь не детские, а взрослые, мужские и женские песни. Думаю, даже унификация мультфильмов и сказок для всей семьи, которые ориентированы не столько на детей, сколько на взрослых, с использованием юмора «ниже пояса», тоже относится к этому.

В некоторых европейских странах (например, в Норвегии) ведутся парламентские и общественные дискуссии о праве выбора ребенком-дошкольником своей полоролевой принадлежности, которая будет закрепляться законодательно.

Конечно, всё это не отменяет того факта, что ребёнок зависит от взрослых сегодня точно так же, как и всегда. Но меняется оценка этого факта взрослыми. Родители отказываются принимать ограничительные стороны воспитательного процесса вместе с той фрустрирующей ролью, которая принадлежит им. Будучи «на стороне ребенка», обращаясь с ним, как с равным себе человеком, то есть взрослым, родитель часто бессознательно принимает уровень общения «ребёнок-ребёнок» или же вкладывает много сил в поддержание своего идеального, нарциссического образа. Это продуцирует его собственные бессознательные конфликты, которые я выше объединила образом «расколотого родителя».

Сосуществование этих линий в том, как мы видим своего ребёнка и каким показываем его ему самому, также создаёт раскол его образа. Конечно, если речь идёт о подростке, он расколот и так. Это предполагает сам возраст перехода: еще ребёнок, но уже взрослый, мечтающий о самостоятельности, но пока не способный к ней.

Я предполагаю, что в сегодняшней ситуации сепарационные процессы сдвигаются во времени. Первичное отделение от матери в оральной и анальной фазах затягивается вплоть до фаллической, оказывая воздействие на протекание Эдипова конфликта. Задача интернализировать внешний конфликт, преодолеть расщепление, построить идентификацию с родителем своего пола, примирить и перенаправить желание в соответствии с ориентирами Супер-Эго – оказывается слишком сложной. Это может приводить к неопределённости границ и несформированности Супер-Эго, с которыми ребёнок вступает в латентную стадию. Тем самым, он не способен удерживать равновесие между принципами удовольствия и реальности. В отсутствие Супер-Эго как внутреннего закона недостаточно внешней мотивации к выполнению правил, к концентрации на работе ради цели с неочевидными результатами труда и т. д. Супер-Эго также регулирует процессы, связанные с самоуважением; без него ребёнок остается чрезвычайно зависим от нарциссической поддержки извне. В дальнейшем ему гораздо труднее дистанцироваться от родителей, предоставляющих такую поддержку, снять их либидонозную значимость и выйти из поляризованного восприятия, встречая реалистичный родительский (и соответственно, также и свой) образ. Сохранение Супер-Эго в архаичном состоянии затрудняет развитие Эго. Таким образом, такие результаты подросткового кризиса, как устойчивое чувство идентичности и отделённости от других, оказываются под вопросом.

При всех этих особенностях ребёнок получает сигналы, подтверждающие его принадлежность к миру взрослых. Его среда растёт вместе с ним, не мотивируя к выходу за её пределы, как этого требует логика сепарации.
Литература

1 Малер М., Пайн Ф. , Бергман А. «Психологическое рождение человеческого младенца. Симбиоз и индивидуация», М: Когито-Центр, 2011 г.

2 Кинодо Ж.-М. «Приручение одиночества. Сепарационная тревога в психоанализе»/: Когито-Центр; Москва; 2008 г.

3 Кляйн М. «Некоторые теоретические выводы, касающиеся эмоциональной жизни младенца», [Электронный ресурс] – режим доступа: http://psyalfa.ru/wp-content/uploads/nekotorie.pdf

4 Филлис и Роберт Тайсон «Психоаналитические теории развития» М: Когито-Центр, 2006 г.

5 Фусу М. Н. Процесс сепарации в европейских психоаналитических концепциях бессознательного // Контекст и рефлексия: философия о мире и человеке. – 2014 г. № 5. С. 86–104.

6 Эриксон Э. «Идентичность: Юность и Кризис», [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.universalinternetlibrary.ru/book/28308/ogl.shtml

7 Фрейд З. « Введение в психоанализ. Лекции 16-35», Тридцать первая лекция: «Разделение психической личности» , стр. 343 , Алетейя СПб, 1999 г.

8 Элиаде М. Священное и мирское; Избранные сочинения: Миф о вечном возвращении; Образы и символы; Священное и мирское. М: Ладомир, 2000 г.

9 Блос П. «Психоанализ переходного возраста», Институт общегуманитарных исследований, М: 2010 г.

10 Винникотт Д. В. «Переходные объекты и переходные явления. Исследования первого «не-я» предмета [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://lib.komarovskiy.net/perexodnye-obekty-i-perexodnye-yavleniya-issledovanie-pervogo-ne-ya-predmeta-donald-vuds-vinnikott.html.

11 Дольто Ф. «Психоанализ и педиатрия.Том 1», [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://bookap.info/edu/dolto_psihoanaliz_i_pediatriya_tom_1/bypage/#o

12 Дольто Ф. «На стороне ребенка», [Электронный ресурс] – Режим доступа: http://moyrodnoy.by/sites/default/files/library/dolto_fransuaza_na_storone_rebenka.pdf

При копировании материалов ссылка на источник обязательна
Друзья и партнеры: