Инициация как культурный образец сепарации.
Архетип пуэра как функциональный комплекс инициации. Современные тенденции сепарационной проблематики и пуэрильная идентичность в российском культурном пространстве

Болычева Наталья
Культуролог, аналитически ориентированный психолог,
МОСКВА
Эта статья посвящена феномену так называемой «пуэрильной» идентичности и причинам, приводящим к популяризации эго-идентификации с комплексом Пуэра, которую можно наблюдать в современном европейском обществе, в частности, в российском культурном пространстве и индивидуальной психике.

Я вижу эти причины лежащими в области сепарационной проблематики. Здесь нужно определиться с термином, поскольку в психоаналитической традиции нет единого взгляда на сепарацию с четким её определением и возрастной локализацией. Само определение используется двояко, и как отделение одного человека от другого, и как процесс дифференциации Эго и объекта. Говоря вкратце, психоаналитические теории, затрагивающие проблему сепарации, рассматривают сепарацию как процесс, происходящий в диадных отношениях, в триадных, и наконец, выходящий за пределы диады и триады.

Сепарацией можно назвать и сам ступенчатый, кризисный принцип развития ребёнка и достижения им психической зрелости. Эта зрелость проявляет себя на разных этапах, и в наибольшей степени по завершении подросткового кризиса, интрапсихически – как отделённость субъекта от объекта и сформированность психической структуры, интерпсихически – как способность к автономной жизни и созданию близких отноше-ний. Иными словами, появляется идентичность взрослого человека.

В
коллективном и культурном бессознательном этот процесс связывается с инициацией – ритуальным комплексом, который проводит демаркационную линию между детством и взрослым состоянием. В фокусе моего внимания – именно этот условный, растянутый момент подросткового кризиса, который архаическое, традиционное сознание стремится максимально локализовать во времени и пространстве посредством ритуала перехода. В этом процессе впервые обнаруживает себя Архетип Пуэра; и пуэрильная идентичность – прежде всего, возрастная идентичность, для которой в общих чертах характерны:

Творческая энергия, безрассудство, храбрость;
Идентификация с группой ровесников;
Нечёткость, вариативность гендерных границ и моральных норм;
Конфликтность, противостояние системе;
И главное, изменчивость, готовность к изменениям.
Эго — от лат. ego — «я»
[Прим. ред]

Пуэр — от лат. Puer aeternus (м), puella aeternus (ж) «вечное дитя» — в психологии Юнга архетип коллективного бессознательного «вечного» мифологического ребёнка, не желающего взрослеть, «алхимический термин, обозначающий божественную вневременность «младенчества» и «дитяти». Психологически — понятие вечной молодости; обозначает архетип, рассматриваемый как невротический компонент личности. Вечное дитя — это архетипическая доминанта или образ одного из полюсов в парной связке противоположностей, действующих в человеческой психике и стремящихся к единству (второй полюс этой пары — сенекс — старец)» (цитата по В.В. Зеленскому) [Прим. ред].

Комплекс (Complex — связь, сочетание) — понятие в аналитической психологии К. Г. Юнга, «чувственно-окрашенные комплексы» — аффекты, которые препятствуют свободному потоку ассоциаций и приводят к колебаниям функционирования эго. Фиксируя разное латентное время реакции на слова-стимулы, Юнг наблюдал у пациентов проявление комплексов, ядро которых было образовано не только вследствие детско-родительских отношений, но и вследствие влияния архетипических мотивов [Прим. ред.].
Говоря об инициации, задумываешься, существуют ли её современные аналоги как некоего возрастного барьера, способствующего развитию сепарационной динамики и достижению ребёнком психической зрелости и взрослой идентичности? Да, конечно.
Возьмем институт школьного образования – это всё еще та социальная структура, которая на входе принимает ребёнка и на выходе выпускает взрослого, предположительно готового к взрослой жизни в социуме. Для неготовых есть следующая ступень – высшая школа и армия. У нас все ещё есть детские лагеря, которые так же актуализируют образ инициации и отделения инициантов от общества, и то же самое делают стихийно
развивающиеся молодежные субкультуры. Другой вопрос, в какой степени все эти структуры содержат в себе традиционное смысловое наполнение, или же являются чистым рудиментом ушедшей традиции? И насколько эта традиция вообще может быть воспринята и применима в современном обществе?

Мое личное отношение состоит в том, что традиционная структура настолько устойчива, что находит способы воспроизводства себя в изменяющихся реалиях. Я полагаю также, что в то время, как индивидуальная и коллективная психика бессознательно опирается именно на древний испытанный образец, новая культурная установка противоречит самому принципу инициации как испытания. Кроме того, инициатическое испытание всегда соотнесено с общим культурным контекстом и четким представлением об образе человека, на который ориентированы иницианты. В состоянии ценностного конфликта, переживаемого обществом, теряется культурный вектор, и сам принцип развития оказывается достаточно противоречивым.

Рассматривая даже недавнее прошлое, культуру советского периода, мы видим, что школа, с её октябрятами, пионерами, комсомольцами, была встроена в общий принцип формирования советского человека. В наше же время не вполне ясен сам образец, по которому человек должен формироваться. Вопрос о том, чего общество ожидает от школы и том, какой человек должен выйти из её стен, остается открытым. Кроме того, актуален вопрос о ценности школы как традиционной структуры в принципе. Если в девяностые-нулевые годы в крупных городах существовала популярная тенденция к выбору частных или специализированных школ и элитарности образования, то последние десять-пятнадцать лет связываются с тем, что всё чаще выбор «сознательных родителей» делается в пользу семейного обучения и создания разного рода «мягких» и «развивающих» школ своими силами. Общеобразовательная школа, в свою очередь, представляется как институт подавления, препятствующий развитию и фрустрирующий ребёнка.

Однако, если обобщить взгляды разных авторов психоаналитических направлений, а также и отношение Юнга на развитие ребёнка и сепарационные процессы, я бы хотела обратить внимание, что значимым фактором развития выступает сочетание
удовлетворения потребностей ребёнка с «нормальной» фрустрацией. Удовлетворение потребностей даёт ребенку достаточно сил для того, чтобы переживать фрустрирующий опыт, не разрушаясь. Ценность же фрустрации состоит в том, что вызывая напряжение, она мотивирует ребенка к овладеванию новыми способами справляться с этим напряжением, и следственно, к развитию.

Если же мы обратимся к инициации, как к принципу взросления в традиционной культуре, то тем более обнаружим, что фрустрация является необходимой составляющей процесса. Больше того, хорошо известно, что обязательным качеством инициации является травма. Она может быть физической, она может быть символической, но в любом случае инициация сопряжена со страданием неофита. Это страдание имеет важное смысловое наполнение – смерть. Смерть – ядро инициации. В традиционной культуре, с её циклическим представлением о времени, каждый период жизни рассматривается как целостный, заканчивающийся смертью; соответственно, взросление мыслится не как прогресс и развитие, но как смерть прежней, детской идентичности и рождение новой, взрослой.

Отсюда символика могилы и чрева в ритуальном комплексе. Неофит представляется совершающим великий переход в мир мертвых и обратно. Он умирает, развоплощается, выводится из сообщества живых, поражается в правах, теряя атрибуты и характеристики живого, символически расчленяется. Он переживает смерть, он находится в мире мёртвых, и затем собирается заново по актуальному культурному образцу, рождается, возвращается уже другим человеком, с более высоким статусом, взрослым. Боль, страх, испытания, фрустрация в самом широком смысле мыслятся функционально необходимыми для того, чтобы произошла трансформация. Инфантильная идентичность неофита должна умереть и дать возможность родиться взрослой – из этого символического единства могилы-чрева.

...так как мужчины должны покинуть мать и преодолеть материнский комплекс, травма становится необходимой. Независимо от того, какой характер носит ритуальное членовредительство: обрезание, самоистязание, выбивание зубов или прокалывание ушей или пальцев, – в жертву приносится материнско-материальная (материя-мать) безопасность и зависимость. Старейшины племени извлекают мальчика из его эдиповой зависимости, не давая ему идти по легкому пути, лишая его опоры на то, что известно, что может защитить, обезопасить, то есть на все аспекты материнского мира.
Джеймс Холлис, По тенью Сатурна

Структура инициации и ее архетипические компоненты

Г
оворя о структуре инициации, важно отметить, что она включает следующие этапы:
Сепарация субъекта ритуала от сообщества живых.
Ритуальное унижение и символическая дезинтеграция как утрата прежней
идентичности и социального статуса.
Травматическое переживание, опыт символической смерти как принесение в жертву инфантильных установок и разрыв с материнским миром.
Обретение даров – знание священного, жизни и смерти, сексуального. Собирание взрослой идентичности в соответствии с культурным образцом.
Возвращение инициантов в общество в новом статусе взрослых мужчин.
Посмотрим, как на протяжении этих этапов разворачивается архетипическое содержание инициации. На первом этапе происходит манифестация фигуры Пуэра как субъекта ритуала, который покидает пространство «своего» мира и путешествует на территорию «чужого». Это состояние напряжения между космосом и хаосом , сознанием и бессознательным; то, что в
юнгианских терминах называется трансцендентной функцией. Физически и символически это выражается в отделении неофитов от общества и помещении в особую среду, символизирующую их лиминальное положение – между миром живых и мёртвых, состояние избранности и в то же время пораженности в правах. Ритуальное травмирование, символическое развоплощение, дезинтеграция идентичности неофита обозначает хаос, бессознательность, смерть. Здесь появляется Уроборос как неструктурированная реальность; образ первичной Самости и слияния Мать–Ребёнок; естественность, которую должно преодолеть, неразделенность, которую должна сменить структура.

Архетип Великой Матери: манифестация образа могилы-чрева в инициации как выделение Эго из материнского мира и готовность сепарироваться. Мать представлена в образах плена, поглощения, угрозы растворения личности неофита,
его смерти и возрождения; это одновременно проблема и решение ее; единый комплекс: смерть (могила) и рождение (чрево и родовые пути) как универсальный путь. Битва с чудовищем – новое рождение, выход из могилы-чрева, сепарация.
В ритуале вытесняются позитивные аспекты материнского архетипа; в процессе отсечения символической пуповины Мать актуализируется как Тень. В этом процессе происходит манифестация архетипов Героя и Сына (Ребёнка); Пуэр-инициант одновременно воплощает и Героя, рассекающего дракона, и жертву-ребёнка, которая приносится в залог нового статуса; ведь его фигура – часть уроборического единства и инфантильной зависимости. Весь процесс инициации осуществляется под патронажем носителей знания и закона – мужских фигур, воплощающих принцип Сенекса. Неофит выходит из слияния с
природным и материнским, переходя в иерархическое, структурированное сообщество мужчин. Этот переход сопровождается обретением «даров».

Посвящение обычно включает тройное Откровение: священного, смерти и сексуальности. Все три вида опыта у ребёнка отсутствуют; посвященный узнает о них, принимает их и включает в структуру своей новой личности.
Мирча Элиаде, Священное и мирское
Так, в инициации открывается доступ к Аниме и возможность брака. И последний этап заключает в себе возвращение инициантов в общество, присваивание взрослого имени и иные маркеры статуса взрослого мужчины.
Итак, в инициации происходит последовательная манифестация архетипов, связанных с взрослением и сепарацией. В её структуру встроены Великая Мать и Божественный Ребёнок, Пуэр и Сенекс, Тень и Анима; архетипом является и самостный принцип трансформации. Великая Мать преодолевается как символической смертью зависимого от неё Ребенка, так и собственно победой над хтоническим, первичным материнским началом, над зависимостью ребенка, выраженных в образах змеи, чудовища, дракона и т. д. Пуэр – переходная фигура, образ неофита, совершающего инициацию под патронажем
Сенекса, культурального Отца.
Мы видим, что по существу конфликта, инициация ближе всего к тому этапу сепарации, который в психоаналитическом подходе знаменует Эдипов комплекс. Задачей этого периода и является отделение Эго ребёнка от матери и выстраивание отношений триангуляции, в которых отец перестает быть соперником и объектом, который нужно разрушить, но становится примером для подражания, внутренним образцом, задающим вектор развития.

Пуэр: между Матерью и Отцом

Хиллман в своей работе «Великая Мать, её Сын, её Герой и Пуэр» говорит о том заблуждении, которым, по его мнению, является убеждение многих юнгианских аналитиков, начиная с самого Юнга, о связи архетипов Пуэра и Матери. По его мнению, Пуэр должен быть отделён от архетипа Матери, поскольку Пуэр не синонимичен образу Сына, но должен прежде всего рассматриваться в единстве Пуэр-Сенекс. Само понимание инфантильности Пуэра как связанное со сферой материнского он полагает ошибочным в силу того, что незрелость Пуэра – прежде всего оборотная сторона старческого Сенекса.
Хиллман считает, что это рассмотрение Пуэра-Сенекса в отрыве от Пуэра-Матери открывает его истинное значение и избавляет от традиционного героического подхода – борьбы с поглощающей матерью. Вместе с этим, по Хиллману, пересмотру подлежит и сама материнская установка, свойственная психологии.
Психология, которой везде видится мать, является отражением психики психолога, а не только неким утверждением, базирующимся на эмпирических данных. Для того, чтобы психика могла излечиться от этого коллективного материнского комплекса, сама психология должна сделать шаг вперёд в собственной рефлексии таким образом, чтобы душа больше не подчинялась натурализму и материализму, и цели души больше не определялись материнским архетипом в понятиях «роста», «социальной адаптации», «естественной целостности» и др.
...Наши основные западные психологические теории основываются на такой модели, которая в большей или меньшей степени считает динамику психического следствием семьи или же общества, которые являются зоной матери. Психология оказывается жертвой матери, и не только в терапии развития эго, но и в более фундаментальных вопросах – дух психологии изувечен материализмом, буквализмом, генетическим пониманием себя и психики. Духовная природа психологии как и её духовные цели не могут быть проявлены, так как пуэр не может быть отделён от матери.
Джеймс Хиллман, Великая Мать, Её Сын, Её Герой и Пуэр
В дальнейшем я еще вернусь к этой мысли Хиллмана. Но в данный момент должна отметить, что если мы обращаемся к инициации как к сепарационному паттерну традиционной культуры, то видим, что в её символике задействованы не диадные
отношения Мать-Пуэр или Пуэр-Сенекс, из которых мы вольны выбрать, но отношения триады. Пуэр-подросток – слуга, шут и ученик, Иванушка-дурачок и младший царевич – это вездесущий, из культуры в культуру, образ перехода. Переход осуществляется посредством умирания-возрождения, по определению связанных с образом Великой Матери. Материнский комплекс нельзя изъять из инициации, как нельзя родиться не из материнского чрева. Материнская утроба – доступ в мир мёртвых и представляется символически как пасть и желудок чудовища, животного, змеи в самых разных вариациях,
которые в свою очередь могут быть представлены зашитием иницианта в шкуру, закапыванием в землю, помещением в пещеру и лесную хижину и т. д. Это хтоническая мать, которая преодолевается как Тень; животное, естественное начало, которое ритуально побеждается, чтоб отсечь себе путь к регрессу, и именно тем, что с другого края осуществляющего переход Пуэра ожидает Сенекс-Отец. Он требует трансформации по образцу, данному культурой, и он показывает направление. Пуэр в этом контексте является функцией перехода и комплексом трансформации.
Отсюда его качества, роднящие ритуальный образ Пуэра с Трикстером: он не живой и не мёртвый, не взрослый и не ребёнок, он – вне времени, вне его обычного хода, вне общества, представляющего собой и конвенциональную реальность в целом.Он поражен в правах и в то же время наделен особыми правами и способностями. Он – субъект ритуала перехода, и как таковой, несёт в себе эти характеристики лиминальности. Он – сказочный персонаж, осуществляющий путешествие в Тридесятое Царство. Инициация также поднимает и родственные Пуэру архетипические образы Героя и Сына, с их атрибутикой: подвигом и жертвой. Инициант одновременно и тот, кто сражается и сражает чудовище (природный, материнский, неструктурированный мир), и тот, кого приносят в жертву (ребёнок, инфантильная идентичность).
Сказочный сюжет с обретением невесты вследствие этой битвы напоминает нам также, что инициация включает и доступ к Аниме. В русской традиции эта связь буквальна, поскольку комплексы свадебного и инициационного ритуала оказались со временем сведены воедино. Брак одновременно даёт статус взрослого человека, «мужика», и освобождает мужчину от власти матери. После свадьбы мужчина-сын подчиняется только отцу и сообществу старших мужчин-большаков.
Пуэр как патология

Итак, качества Пуэра, будучи рассмотрены в своей соотнесённости с инициацией, оказываются функциональными. В логике ритуала пуэрильность равна лиминальности; это временная, переходная, изменчивая идентичность субъекта ритуала. В традиционной культуре состояние Пуэра становится патологичным тогда, когда инициация не пройдена, и юноша вынужден примкнуть к женщинам и детям, обретая постыдный статус, с которым невозможно дальнейшее социальное продвижение. Это исключение из правил. Исключением может быть и сверхнорма.
Так, скажем, шаман не становится мужчиной и взрослым человеком по образцу, общему для его народа. Его посвящение, по структуре, впрочем, идентично любой инициации. Это выделение и удаление из мира живых, травматические переживания,
расчленение прежней идентичности и собирание новой из особого, лучше прежнего, материала, который применяют учительские фигуры. Вспомним, пушкинское описание этого процесса посвящения пророка с заменой компонентов старой
идентичности – элементами священной реальности (сердце – угль, грешный язык – жало змеи и т. д.). Однако шаман уже не возвращается в человеческое сообщество, как это делают обычные иницианты, и лиминальное состояние перехода становится для него постоянным содержанием. Он сам себе Пуэр и Сенекс, трансформационная пара.
Теперь мне бы хотелось сказать о современных тенденциях проявления архетипа Пуэра в сепарационной динамике, в коллективной и личной психике. В условиях распада традиции и кризиса ценностей происходит парадокс, связанный с тем, что культурное и коллективное бессознательное по-прежнему инициируют архетипический образ Пуэра в ходе развития ребёнка-подростка. Этому способствуют сказки, фильмы, песни и другие культурные продукты, а также и прямое воздействие родителей и воспитателей.
Взрослеющего ребёнка готовят к «великому переходу» из детей во взрослые. И когда архетипический образ активирован, выясняется, что ему некуда идти. Представление об инициации есть. И это не только сказки. Это ещё и рассказы взрослых – о вступлении в пионеры и комсомольцы, например, или о службе в армии. Но что дальше? Моё поколение столкнулось с тем, что тот образ реальности взрослого человека, который, как предполагалось, мы должны были обрести, рассыпался вместе с распадом СССР. Наша символическая инициация началась, но Сенекс, который должен был взять нас в обучение, не оказался на месте по ту сторону перехода. Пуэр остался предоставлен сам себе, утратив вектор развития.
Поиск фигуры «учителя» как потерянного Сенекса стал частью психической реальности. Ощущение незакончившейся инициации, которую многие мои ровесники до сих пор, когда на повестке уже кризис середины жизни, пытаются завершить, очень яркий, эмоционально окрашенный образ.
В целом, во время ценностного, сенексного кризиса культуры, когда регулирующие её сакральные смыслы и символы претерпевают инфляцию, изменение на противоположный знак, вытеснение новыми, приходящими извне символами и смыслами, теряется понимание, какое путешествие должен отправиться ребёнок. Пуэр призван осуществить
свою функцию перехода, но в отсутствие внятного культурного образца не может никуда прийти. Вместо взрослого на выходе из незавершенной инициации – остается Пуэр как популярная Эго-идентификация. Иными словами, ритуальная лиминальность Пуэра становится константой.
Пуэр и Сенекс: расщепление и вражда

В условиях ценностного кризиса Сенекс не просто исчезает, утрачивая свои руководящие функции. Сенекс обесценивается сам. Он перестает действовать как мудрая фигура учителя, мага, отца и воина. Он связывается с Тенью. И здесь происходит констелляция комплекса Пуэра как Питера Пена, отказавшегося от взросления как недостойной задачи.
Мария-Луиза Фон Франц писала о трансформации Пуэр-Сенекс в алхимическом процессе:
Через слияние, которое происходит в процессе алхимического опуса, неважно, в огне или в ванне, через растворение в хаосе или расчленение, тем или иным образом старик превращается в сына. Таким образом, когда в современных вариантах фигуры отца и сына противостоят друг другу, мы можем только заключить, что что-то должно быть пошло не так психологически. Так или иначе процесс трансформации остановился.
Мария Луиза фон Франц, Психотерапия. Глава 7. Религиозная подоплёка проблемы Puer Aeternus

Пара Пуэра-Сенекса прекрасно известна нам по сказкам. Царь как претерпевшая инфляцию фигура, претендующая на молодую царевну и молодильные яблоки (и прочие дары Самости), должен освободить царство герою-Пуэру. Однако важный момент именно в том и заключается, что Пуэр-Иванушка осуществляет трансформацию Героя, то есть становится взрослым и по праву венчается на царство.
Пуэр в своем патологическом варианте претендует на царство, ничего для этого не делая. Чем больше раздувается комплекс Пуэра, чем больше эго идентифицируется с его положительными сторонами (творческий потенциал, мобильность, гибкость, яркость, спонтанность, трикстерство) и не видит слабых сторон, тем более негодным – старым, лживым, подлым и т. д. представляется Сенекс. Мудрец-Учитель- Отец превращается в Дракона-Тирана- Глупца. Трансформационная пара превращается в конфликт. Человек с комплексом Пуэра имеет Сенекса в Тени, поэтому не имеет внутреннего руководства, вектора, метода, закона.
Саморазрушительность пуэра происходит от его нехватки психического: контейнирования, рефлексии, вовлеченности. И, будучи отделенным от сенекса, он оказывается лишен способности быть отцом себе, то есть правильно построить над своей головой крышу и установить вокруг себя стену. Саморазрушительность пуэра в любом комплексе происходит от неосознавания комплексом себя – он способен видеть, знать, создавать, но не может видеть, знать и создавать себя. То есть отсутствует психическое осознание духа и духовное осознание внутри психического.
Джеймс Хиллман, Великая Мать, Её Сын, Её Герой и Пуэр

Общая тенденция к развитию пуэрильной идентичности, о которой говорит фон Франц, связывается ею с развитием гомосексуальности, разрушения семьи, материализма и идеализма одновременно. Под материализмом здесь скорее подразумевается гедонизм и идеология потребления, а идеализм оставляет индивидуума в центре мира с требованием
безусловной материнской любви и принятия от внешней реальности. Сенексный принцип, духовный и отцовский, с его мотивом необходимых испытаний – обесценивается как устаревший; дух и закон, религиозный или государственный,
воспринимается как плен.
И здесь мы возвращаемся к размышлениям Хиллмана о материнском комплексе, которым захвачена современная культурная установка и собственно, сама психотерапия с её принципами «доращивания» и «адаптации» клиента. Жинетт Парис отмечает, что основная аксиома Фрейда, касающаяся Эдипова комплекса, что

ребёнку нужно быть «побежденным» реальностью – до сих пор актуальна. Психологическая пропаганда мифа о ребёнке как жертве привела к нерешительности родителей в установлении правил. Она также способствовала увеличению количества терапевтов, склонных к материнской опеке. Они демонстрируют доброту и поддержку, но не способны помочь клиенту побороть естественный детский нарциссизм.
Жинетт Парис, Мудрость психики. Глубинная психология в век нейронаук


Сепарация как инициация с её травмирующей и трансформирующей ролью антагонистична современной культурной норме с запретом на агрессию по отношению к ребенку и с акцентом на удовлетворение потребностей. Родители впервые в истории
боятся травмировать детей не только физически, но и психически, поэтому эмоциональные срывы переживаются ими тяжело, в том числе, с расколом и вытеснением своего собственного негативного родительского образа.Он неприемлем,
поэтому может проецироваться вовне, поддерживая страшный образ и без того небезопасной для ребенка реальности большого города. В такой ситуации фигура учителя, с традиционно уважаемым статусом, подвергается сомнению, равно, как и вся школьная система обучения-воспитания, которая соответствует более древним институтам, связанным с инициацией.
Опасение травмировать ребенка, нанести ему ущерб воспитанием и обучением, которые стимулируются в родителях и учителях этой культурной установкой, входят в противоречие с бессознательным мотивом взросления и сепарации как испытания.
Устойчивое выражение «переходный возраст» продолжает напоминать о старинном смысле этого периода, об инициации и сказке, об отделении от матери, о подчинении и преодолении, о том особом положении Пуэра, которое теперь вызывает в нас испуг. Здесь мы сталкиваемся не только с инфляцией Сенекса и проблемой ценностей, вследствие чего Пуэр утрачивает функциональность и обретает патологические черты, но и с тем, что под вопросом оказывается само развитие и сепарация как выход за пределы вездесущей питающей среды.
Теряется и образец, и сам принцип. Великая Мать не преодолевается Пуэром, готовым к испытаниям. События XX века, большие и малые войны, общая гуманизация образования и общественного дискурса привели к тому, что героическая, отцовская реальность, которую ранее представляло христианство и жесткая государственная структура, воспринимается
как Тень. Материнский принцип, набирающий силу, с его безусловной любовью, поддержкой, вниманием к индивидуальности, а не к общественному запросу, в то же время делает Пуэра зависимым и патологичным.
Но связывание Пуэра с Матерью и захваченность материнским комплексом – не единственный возможный результат непройденной инициации. Эго-идентификация с комплексом Пуэра может также заключать в себе ловушку пуэрильности как
лиминальности, с той иллюзией, что временные качества, присущие субъекту ритуала – есть постоянные черты. Здесь формируются собственно ценности пуэрильной идентичности, которые, по мере распространения также влияют на общекультурные установки.
Ритуальная изменчивость Пуэра выражается как гендерная вариативность, трикстерство.
Ритуальная вневременность Пуэра – как отказ от подчиненности традиционным циклам брака-деторождения, бездетность или отказ выполнять родительские функции, выстраивая «товарищеские» связи с собственными детьми.
Ритуальная выключенность из общества и пребывание в особом статусе с другими неофитами – установка на привязанность «по горизонтали», идентификацию с группой (друзья, единомышленники) в противовес отношениям «вертикали» (отцы–дети).

«Невозвращённый» в общество Пуэр культивирует свободу от постоянного места работы, семьи, места жительства, гражданства. Меняется отношение и к частной собственности – как к отягощающей и связывающей обязательствами. В самом широком смысле ценится возможность менять и выбирать: дом, город, страну, профессию, партнера и т. д. И самое главное, вместе со всеми этими качествами существенно изменяется культурный образ «взрослого человека».
Литература

1 Джеймс Холлис. По тенью Сатурна

2 Мирча Элиаде. Священное и мирское

3 Джеймс Хиллман. Великая Мать, Её Сын, Её Герой и Пуэр

4 Мария Луиза фон Франц. Психотерапия. Глава 7. Религиозная подоплёка проблемы Puer Aeternus

5 Жинетт Парис. Мудрость психики. Глубинная психология в век нейронаук / G. Paris «Wisdom of the Psyche: Depth psychology after neuroscience», London: Routledge, 2007

6 Мария-Луиза фон Франц. Вечный юноша. Puer Aeternus

7 Джеймс Хиллман. Раны Пуэра и Шрам Одиссея










Изображения взяты из открытых источников Интернета


При копировании материалов ссылка на источник обязательна
Друзья и партнеры: