ПостЧеловек ─ Жизнь после Травмы
Отсутствие родителей и родительские комплексы

Мягченкова Мария
Аналитический терапевт, преподаватель РНИМУ им. Пирогова,
МОСКВА
Название моего доклада совпадает с названием одной из глав книги Ханьи Янагихары «Маленькая жизнь».

Когда я готовила этот доклад, то долго раздумывала, что сделать его ключевой тематикой. Виньетка - это слишком тревожно для меня и недостаточно времени, чтобы получить согласие у пациентов (ведь все в отпусках) и обработать материал. Поэтому, более безопасной мне показался разбор художественного произведения, ведь любой арт-материал передает очень четко линию жизни. Тем более и название книги говорящее.

Вначале, прежде чем перейти к обсуждению случая «маленькой жизни», я обозначу небольшое введение касаемо комплексов и их наследования психикой даже в отсутствие реальной фигуры родителя, с которой можно их считывать. Я говорю сейчас о сироте, человеке, который на уровне относительно развитого сознания не знаком с родительскими фигурами.

В качестве метафоры я предлагаю посмотреть на биологическую схему наследования признаков. Вероятно, многие из вас сталкивались с ней на курсе биологии старших классов школы. В этом смысле наши прародители и предки могут внезапно выстрелить в виде наследуемого признака в следующем поколении. Это наследование не является линейным. Вариантов сочленения очень много. И отцовский и материнский комплекс достанутся нам в какой-то доле, разной, но характеризующей их влияние на психику.

Всегда есть доминантные и рецессивные признаки, т.е. есть определенное преобладание одних наследуемых признаков над другими.

Отцовский комплекс передается по наследству, однако переформатируется с учетом личностных особенностей унаследовавшего и требований культуры. т. е. можно сказать, что ребенок является постОтцом, или постмодернистом отцовской истории.

С материнским комплексом все то же самое. Однако его влияние более всепоглощающе. Если проводить аналогию с наследованием признаков, то Х-хромосома есть и у мужчины, и у женщины, и дефекты в ней влияют на оба пола наследуемых.

Я предлагаю рассматривать данную историю как виньетку зарисовку случая молодого человека в лонгитюде, как будто он ходит на терапию 15, а то и более лет.

Итак, на прием пришел молодой человек в возрасте 23-25 лет, недавно окончивший учебу в университете и переехавший в собственную квартиру, которую делит вместе со своим близким другом.

А вообще-то это молодой человек, который на прием не пришел. Он не доверяет психотерапевтам, и вообще, никому не доверяет. Его личность оставалась бы далеко за пределами кабинета.

Если бы он оказался в кабинете, то на протяжении долгих лет вы могли бы о нем ничего не знать, он бы рассказывал вам про текущие события, про своих друзей и их проблемы и трудности, восхищался бы ими, или описывал свои рабочие неурядицы. Очень налаженным механизмом он уводил бы вас от себя и своих личных переживаний.

Если мы не знаем наших родителей, значит мы заменяем пространство личного опыта взаимодействия с ними пространством архетипов, формируя вместо реальной семьи божественную пару, которая выполняет эту роль.

Выбор этой пары из пантеона богов очень индивидуален, и обусловлен тем что человек знает, и чего не знает о себе.

Если личность мало проявлена, то позволяет другим видеть через нее свою личную историю.

В это пустое пространство вкладывается свое, личность же без родителей позволяет это вложить в себя, так как нуждается пусть в чужой, но истории.

Таким образом, не только архетипические родители сироты, но и проекции находящихся рядом людей формируют определенное представление о своей личности (не только свой комплекс, но и чужой).
Юнг вырезал на камне слова об архетипе сироты:


«Я никогда не знал ни отца, ни матери,

потому что я был вынут из глубин,

как рыба

или белый камень, упавший с небес.

В лесах и горах меня можно найти,

но я спрятан внутри, в душе человека

Я смертен для каждого,

хотя меня не касается бесконечный цикл

жизни».

Вы бы видели, как он прихрамывает, и что он всегда носит одежду с длинными рукавами. Любые попытки поговорить об этом наталкивались бы на сильное сопротивление.

Он либо сбегал бы посреди сессии (так как чувствовал бы себя разоблаченным и ужасно напуганным), либо говорил бы что с ним все в порядке, что он справляется, что он поговорит об этом в другой раз, сейчас он не готов…

Все описанное выше уже отсылает нас к травме, полученной, вероятно, нашим пациентом. Про которую нельзя говорить.

В контрпереносе мы бы буквально кожей ощущали, что сюда лучше не соваться, что эти темы (самые важные и необходимые) лучше обходить стороной, иначе произойдет что-то ужасное. Что, если начать конфронтировать слишком рано, то мы рискуем так и не вступить в терапевтические отношения доверия, что альянса так и не случится. И в таком вот ограничительном положении, тоже немного инвалидом, нам придется находиться на протяжении многих лет. Все время задаваясь вопросом, насколько я хороший терапевт, и не делаю ли я хуже своим молчанием.

Мы уже давно догадались, что длинные рукава намекают нам на порезы, которые наносит себе наш пациент, делая это регулярно, с целью снижения тревоги и напряжения.

Мы ничего не знаем о его сексуальной ориентации, его расовой принадлежности и его родителях.

Мы видим перед собой интеллектуально высоко развитого мужчину, успешного в карьере, который постепенно все лучше наращивает защиты. Он уже успешный юрист, который выигрывает процессы, в суде он безжалостный и холодный. В жизни - мягкий и добрый, когда он говорит о друзьях, видно, как он любит их и заботится об их благополучии.

Также мы видим очень талантливого человека, который плохо к себе относится, не уважая себя и нанося себе повреждения. Это рождает у нас досаду, злость ─ как мало про себя хочет знать этот пациент и как мало он себе позволяет.

Находясь в этом замкнутом одиночестве и некоторой парализованности нашего контрпереноса, мы можем понимать, что родителей, скорее всего, нет, либо те, кто были ими, причинили мужчине очень сильную травму. Мы не знаем, что с ним произошло, почему он хромает, почему режет себя. У нас очень мало информации ─ автомобильная катастрофа в подростковом возрасте. Попытка суицида? Для нее должны быть очень тяжелые обстоятельства детства.

Все, что есть в нашем распоряжении, это наши чувства от такого пациента, то, что происходит с нами, когда он находится рядом. Он выжил, он адаптировался, он создал броню очень хрупкой нормальности. Но она как стекло, от которого все отскакивает. Эмоциональная жизнь этого пациента уже давно поставлена на рельсы травмы.

Там нет места помощи третьего, для него не остается места. Он может быть только наблюдателем. Однако, если он все же на приеме, то есть какая-то надежда на исцеление.

Если есть друзья ─ значит есть надежда на связи, если есть люди, которые очаровываются им ─ то есть надежда на жизнь.
Постепенно, путем множества крупиц информации вырисовывается картина: родителей либо нет, либо умерли, скорее всего рос в детском доме, о своей жизни там не рассказывает.
Жизнь этого человека поделена на До и ПОСЛЕ. И этот ПОСТчеловек ничего не рассказывает о том человеке, который был до.
И где же здесь родительские комплексы? Где здесь влияние родителя?


Отсутствие реальных родителей и знания о них, не мешает создавать их образы, такие образы являются очень архетипическими и карающими. Они гораздо хуже любого реального живого человека. Каким образом эти родители могут влиять на пациента?

Внутри он переживает себя отвергнутым и проклятым. С одной стороны, это хромающий Гефест, сброшенный с Олимпа (мужчина весьма талантлив и разносторонен). С другой, это Сизиф, который толкает камень в виде себя же самого, своего тела, корчащегося от боли, чтобы вновь скатываться вниз. Однако Сизиф обманул Богов и не раз, похоже и наш пациент обманул их. Он выживает, несмотря ни на что. Его страсть к жизни также велика, как и страсть к смерти.

Если мы мало про себя рассказываем, то становимся теми, на кого много проецируется своего, личного, однако какие-то вещи, наоборот, становятся видны более отчетливо, благодаря нашему молчанию.

Этого пациента усыновили во взрослом возрасте его преподаватель с супругой, юрист, восхищавшийся его талантами, и потерявший собственного сына. Таким образом, отсутствие слов притягивает историю отсутствия родителей и усыновления, на пациента можно спроецировать сыновний комплекс. Это сын, нуждающийся в родителе. Но очень закрытый, не позволяющий к себе прикасаться.

Казалось бы, случилось чудо, он обрел семью. Но внутри этот пациент все также отвратителен для себя, все также наносит себе увечья. Если его новые родители узнают о нем все, то конечно же они от него откажутся, ведь они выбрали ПОСТчеловека.

Однако, чем больше рядом новая семья, а возможно, и терапевт (т. е. чем дальше продвигается анализ, в котором, узнавая новые крупицы информации, от пациента не отворачиваются), тем больше в нем просыпается жажда человеческого, возможно и отрицаемая им самим. Например, жажда отношений. О них, безусловно, спрашивают все вокруг, и он уже привык отшучиваться. Но вдруг….

Об отношениях этого пациента мы можем узнать благодаря сводке новостей или благодаря звонку друга, который скажет, что на этой неделе пациент не придет. Попал в аварию.

Мы можем наблюдать заживающие фингалы на лице, которые не похожи на аварию, но ничего не знать про отношения. Но видеть регресс, сильную тревогу, увеличивающуюся замкнутость и напряжение.
А дальше ─ дальше может случиться суицид. Суицид ─ что это для терапевта? Крах его практики, ведь он и так чувствовал себя недостаточно способным оказать поддержку такому пациенту. Расписка в своем бессилии помочь? Сильный гнев?
Однако, парадоксально то, что попытка суицида случается часто тогда, когда разгораживаются чувства, когда их невозможно больше контролировать.

Пациенту снится сон, что за ним бежит стая гиен, что она настигает его и хочет растерзать. И на фоне этого возникает мысль ─ я могу выйти из игры.
Страх перед чувствами, которые могут захлестнуть слишком велик. Однако чувства все равно захлестывают, и готовится четкий план по уходу из жизни.

Но план терпит крах, потому что все же есть друзья, что человек не совсем одинок, и кто-то может случайно заглянуть к нему в квартиру. Не вовремя или вовремя? Наличие стремления к жизни дает шанс быть спасенным.
Пришлось выжить, быть обнаженным. Если мы терапевт, то нам тоже пришлось столкнуться с той силой боли, которую все это время испытывал пациент. И увидеть все множество его шрамов, исполосовавших его тело.

И тогда он начинает говорить. И он сказал самую малость, а мы уже в ужасе и плачем, слушая все те кошмары, через которые ему пришлось пройти. Это очень больно, практически невыносимо физически, это вызывает желание убить тех, кто делал это, кричать на пациента: какого черта ты молчал все это время?!

А это только начало…. Быть нейтральным очень непросто, но важно не становиться слишком сочувствующим. Это тоже непереносимо.

Узнавая историю пациента, мы можем понять то, каким образом комплексы его родителей вплелись в его жизнь.

Удивительным образом у избиваемого и насилуемого своими церковными настоятелями и у похищенного одним из них ради сексуальных утех и проституции пациента именно этот похититель вместил в себя хорошую часть отцовского комплекса: он учил его математике и другим наукам (позволяя дислоцироваться и улетать в мир фантазий), и защищал его от побоев со стороны клиентов, которых он ублажал (брат Лука выбегал из туалета и прогонял тех, кто причинял ему боль). Все негативное, что получил наш клиент, также связано с этим человеком, который, на фоне постоянных унижений вначале переживался как спаситель, который поведет его доверчивую душу, ведь вначале он доверился этому человеку, и пошел за ним, т.к. тот хвалил его и все время указывал на его таланты. И этот же брат Лука научил его резать себя, чтобы снимать боль.


Друзья ─ следствие возможности хвалить и видеть таланты других. Порезы ─ способ справиться с эмоциями, которые не должны тут быть. Единственные отношения пациента, которые были связаны с фигурой взрослого, запутаны. Этот человек и отец, и насильник, и сексуальный партнер и учитель.

Смотря за судьбой пациента, мы можем видеть, как эти образы возникают в его отношениях с миром. Как ПОСТотец и ПОСТмать влияют на его связи: он «соблазняет» учителя на усыновление, он вступает в интимные отношения с лучшим другом, и только таким образом он может впустить в себя другого человека. И это попытка исцеления после долгих лет избегания, она выглядит извращенно, однако на фоне всей его жизни, это самое нормальное, что может происходить. И каждый человек, который встречается на его пути, отыгрывает и свои комплексы. Его лучший друг, который в итоге становится его любовником, потерял брата-инвалида, за которым ухаживал. Именно поэтому он так много готов был терпеть и делать для пациента. Каждый может что-то спроецировать на него, он тоже сильно охватывает архетипами, но именно эта охваченность позволяет ему выживать при столь деструктивной истории.

Отношения, какими бы целительными они ни были, даже если в них эта травма будет наконец озвучена в слова и разморожена, не могут исцелить до конца.

Идея полного исцеления является очень ограничивающий и даже насилующей героя. Ведь, в каком-то смысле, после всего, что с ним произошло, он не может быть «нормальным».

Секс никогда не доставит ему удовольствия, в отношениях он всегда будет пребывать только частью своей личности, а отвратительное чудовище смотреть в сторону смерти.

Какое-то количество боли можно облегчить признанием факта того, что нуждаешься в заботе и поддержке. Но такой человек все равно останется в чем-то крайне эгоистичным и нежелающим выздоравливать, так как знает про себя больше, чем кто-либо другой. Снаружи это выглядит как сопротивление исцелению, а изнутри ─ как способ жить.

Только в конце пути мы обычно можем видеть то, что несли комплексы в жизнь нашего пациента, и каким образом они трансформировали отношения. Конец терапии позволяет описать случай целиком.

Так и конец жизни дает возможность понять ее смысл и предназначение. О любой жизни можно написать книгу.

Эта книга про наше время и про наш способ справляться. Приятен он или нет, целителен или нет.
Литература

Хань Янагихара. «Маленькая жизнь»

Иллюстрации к статье

Репродукции картин Ваг Гога "Звёздная ночь", Эдварда Мунка "Крик", Фриды Кало "Моя нянька и я", Рене Магритт "Размышления одинокого прохожего".

Изображения взяты из открытых источников Интернета


При копировании ссылка на источник обязательна
Друзья и партнеры: